«ЗА РЕКОЙ, В ДЕРЕВНЕ».

«ЗА РЕКОЙ, В ДЕРЕВНЕ».

Так называется очерк русского советского писателя Рослякова Василия Петровича, в котором он описывает жизнь в деревне Дорофеево Судогодского района в 70-х годах прошлого века.

Росляков Василий Петрович родился 17 марта 1921 года в селе Архангельское Буденновского района Ставропольского края.


В 1939 году поступил в МИФЛИ. В 1941 году ушёл на фронт, был литсотрудником газеты «Партизанская правда». Член партии с 1945 г. После войны продолжил учёбу и окончил филологический факультет МГУ в 1950 году. В 1953 г. защитил кандидатскую диссертацию на тему «Советский послевоенный очерк». Член правления СП РСФСР (1975—1990).

Стал известен благодаря повести «Один из нас» (1962), написанной в русле военной прозы 60-х. В персонажах повести узнаются поэты, погибшие на войне: Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Майоров, причём автор сам сообщает, кто именно послужил прототипом. С этой повестью сюжетно связаны романы «Последняя война» и «Утро».

В 1970-х годах жил в деревне Дорофеево Судогодского района Владимирской области.

Умер 6 декабря 1991 года в Москве.


ИЗ ОЧЕРКА «ЗА РЕКОЙ, В ДЕРЕВНЕ».

Третий год живу я в глубине России, за рекой Судогдой, в деревне Дорофеево. Деревня не из лучших, во всяком случае, не из тех, что показывают по телевизору, где всё поставлено на индустриальные рельсы, где возможность жить и работать можно считать за большое счастье…

… Так что же тогда Дорофеево, лежащее у Синеборья, за рекой Судогдой, на древней владимирской земле, в середине России, у древнего её престола? А она, эта деревня,— моя родина…
…Что же такое Дорофеево?

Из Москвы надо на Владимир ехать. Проезжаешь Ногинск, Петушки, Лакинск, Юрьевец, речки разные, Колокшу, например, Киржач, Клязьму, множество деревень больших и малых, потом за Владимиром дальше на восток еще сорок километров, до районного городка Судогда. А тут уж, свернув налево, помедленней надо держать, потому что близко уже, да и дорога не позволяет особенно разогнаться, булыжником выстлана, трясет на ней, глубоких выбоин тоже достаточно. Правда, нынче до половины пути асфальт положен, до Быкова, где живёт зять Фёклы Сергеевны, Росляков, там вышку телевизионную ставят. По этой-то дороге, частично асфальтированной, сразу за посадками у Судогды будет на обочине каменная пирамидка, хорошо ухоженная,— в память погибших на Великой Отечественной войне... Еще немного, и уже виден за рекой Судогдой зелёный холм и на холме — Дорофеево.

Во все стороны света от Дорофеева одни только леса чернеют. А ночью, во тьме кромешной, на западе в двух-трёх местах вспыхивают и горят до утра огоньки спрятанных в лесу, невидимых деревень…
…А тут всё свое. И горбатый мостик через Судогду, тёмный омут под ним, и колея разбитая, и грибной лесок справа, и дорога по песку, низом, по подножию холма, или наверх ведущая, мимо крайнего, на склоне, домика Фёклы Сергеевны. Вымахнешь наверх, и тут — всё, приехали. Колодец свой напротив, изгородь своя, и Терентий Антонович выйдет, сощурится, поздороваться подойдет. Это уже не просто мужик, не просто старик в потрёпанном пиджачке, а Терентий Антонович, сосед мой, к которому я отношусь вполне определенно, и он ко мне относится…

…В Дорофееве два престольных праздника. Первый, самый главный и подлинный, с незапамятных времён введённый,— это Иванов день. Празднуется он три дня, с девятого по одиннадцатое октября. В нынешнем году Иванов день упал на четверг, пятницу и субботу, а в воскресенье, двенадцатого октября, Иванов день перелился в новый праздник, в День работников сельского хозяйства. Сперва по-домашнему праздновали, а уж в День работников сельского хозяйства подводили итоги, премии получали. Ездили на центральную усадьбу. Второй престольный праздник — десятая пятница. В Лухтонове, например, девятая, у нас, в Дорофееве,— десятая. Эту десятую пятницу, как рассказывают старухи, начали отмечать, не стали работать, потому что в этот день, давно когда-то, мужики чего-то стали помирать. Одним словом, при нынешних телевизорах и это еще живет. А однажды, это было на шестое мая, из окна своего я увидел довольно густо сбитую толпу женщин, большей частью это были старухи. И не думал, что в деревне столько старух. По отдельности они не так заметны, а тут сбились в одну кучу, и гляжу, ходят по деревне, за угол завернули, за домом Марьи Михайловны остановились, поют что-то, икону держит одна, другие обступили тесным кругом, поют. Довольно долго стояли, кланялись иконе, крестились, пели церковное что-то. Потом снялась толпа, спорным шагом с иконой своей покатилась к ферме. Вокруг механизированной площадки ходить стали с пением, вокруг бычков, которых откармливали для убоя. Значит, это Егорий был. И наши бабы освящали в этот день каждый двор, где скот держат, и даже ферму, чтобы скот не падал. Шествие с иконой устроили против падежа…
…Русские женщины, и старухи в том числе, всегда были сердобольны и добры, и не только к своему, но и к чужому. А тут какое же это чужое?! Ну, государственные бычки, дак всё одно наши…

…Что это? Откуда эта тяга гуртом ходить? Сообща, всем народом болеть за что-то? Эта тяга сливаться душой с другими душами? Вот Варвара Петровна, старуха как старуха. А в той толпе я её совершенно другой увидел, что-то, возможно, даже великое озаряло её совсем небудничное лицо. Невольно пришло в голову: «...при мысли великой, что я человек, всегда возвышаюсь душою». А возможно, Варвара Петровна в эти минуты действительно возвышалась душою. Ведь вот возьмем хотя бы английскую королеву Елизавету, или боярыню Морозову, или там Сару Бернар. Чем эти видные женщины отличаются от Варвары Петровны? А совершенно ничем. Варвара Петровна так же, как и эти женщины, есть чудо, живая жизнь, явление, притом для всей нашей бесконечной Вселенной, а не только что для одной Земли. А мы по дурости своей часто относимся к Варваре Петровне не так, как к Елизавете. Вроде ветер посеял, ветер и унесет. Нет, я больше скажу: Елизавета, даже будучи королевой, никогда не стояла в центре мировых событий, а Варвара Петровна стояла, хотя бы по одному тому, что является супругой Терентия Антоновича, который не только стоял, но и был двигателем этих мировых событий.

Но все это я видел из окна в прошлом году. Нынче с иконой не ходили, и май нынче был особый, вся страна праздновала 30-летие Победы в Великой Отечественной войне. Дорофеево тоже праздновало. И дни у нас стояли как на подбор, действительно майские — солнечно, зелено, и на душе светло. Каждый помнил, что за праздники стоят, как они дались нашему народу, эти праздники. Я уж говорил раньше: одних мужиков только до семи десятков не вернулось живыми. Поэтому уж те, кто дожил до Победы и до этого 30-летия, в полную меру понимали и радовались по-настоящему. У нас по улице дорога проходит, но по ней не так уж часто ездят, поэтому песочек в колеях — земли у нас песчаная - лежит мирно, чистенько, как будто специально тут посыпали им. И посередине, между колесами, горец птичий растет, низенькая подорожная травка. А уж по бокам от дороги, во всю улицу, от одного порядка до другого, тут уж настоящая изумрудно-зеленая и густая трава. В мае как раз улица наша в самом параде, в самом соку трава, ступать по ней приятно и смотреть радостно. Потом уже, в июне - июле, начинают подкашивать её перед домом Терентия Антоновича, перед Марьей Михайловной, перед Катей, перед Иваном Прохоровичем — инвалидом одноруким, повсюду вянет скошенная травка, ворошат её граблями, потом в копёшки ставят и убирают во двор в стожок. Но оттого что покашивают перед домами, она ещё плотней растёт, ещё дружнее.

Так вот, улица зеленая, ветлы распушились, и — солнышко, безветрие. Благодать. Теплынь летняя. И все мужики до единого – старики не старики, они же все бывшие воины – подарки получили на Девятое мая, большинство получили приёмнички транзисторные, тридцатирублевые. Инвалид Григорий, Фёклы Сергеевны муж, под хмельком ходил, пел песни на своем мордовском языке, медалька у него на свежем костюме блестела. Он получил в подарок торшер, и Фёкла Сергеевна не знала, куда его приспособить, но всё равно приятно. Из всех деревенских людей обижена была только Валентина Ивановна, продавщица магазина. Её муж погиб на войне, и ему, конечно, подарка не полагалось, давали только живым, а убитым, их семьям, вдовам, у кого кто остался, им присылали открытки праздничные. Когда Валентине Ивановне вручили эту открытку, она обиделась. Значит, кто живой остался, тому подарки, они и так живые, а вот убили кого, да вот без хозяина живешь тридцать лет, состарилась без мужика, дак нам открытка, возьмите её да... Нехорошо как-то получилось. Тут, видно, недоработка какая-то была со стороны военкомата.

Я зачем все это описываю. А затем, чтобы передать, как одно к одному, одно к одному, сперва трактор на лугу, потом овсы эти замечательные, Генкина сварка, новшества на ферме и даже вот праздник 30-летия Победы,— все как-то собралось для меня в одно целое, и получилась живая картина, оживление жизни, которая действительно на глазах тронулась в гору. Даже уж такая мелочь, возможно, она и сметной покажется, но для меня и это укладывалось в общую картину оживления. Дело в том, что к концу лета райторг прислал в наш магазин ревизоров, двух девчонок молоденьких. Несколько дней они ревизовали Валентину Ивановну, перебирали товар, переставляли с полки на полку, подсчитывали, писали. Я уже говорил, что в Дорофееве у нас два глубоких старика — один сидячий, другой ходячий, с клюкой по деревне ходит. Во время ревизии этот ходячий вошел вдруг в какое-то особое расположение духа, ходил живей и больше обычного. Его правдолюбивая душа, видно, торжествовала в эти дни. То и дело он останавливался посреди улицы, поднимал клюку, потрясал ею и грозился:
— Прове-ерют, все-о проверют.
Конечно, проверили, недостатков никаких не обнаружили, потому что Валентина Ивановна работник опытный и честный. Но вот хождение Куликова Ивана Никифоровича, бывшего чапаевца, его особое возбуждение в дни ревизии — «проверют, все-о проверют» — чем-то, и сам я не знаю, чем именно, дополняли эту открывшуюся мне картину стронувшейся со своего места жизни.

А уж если стронулась она в Дорофееве, то, поверьте, это повсеместно. Потому что большей глубинки, чем Дорофеево, не бывает и еще потому, что дорофеевская бригада даже по своему совхозу занимает последнее место…
…— Ну как же! На последнем же месте?
— Заняли в этом году последнее, по привесам.
— Почему?
— Работали как всегда. Всё делали.
— А Колесня? А Полхово?
— Обошли нас, по привесам…

…Работали. Всё делали.
С одной стороны, можно так сказать: значит, плохо работали, плохо делали, если по привесам вышли на последнее место, хуже всех стали. Сказать и, конечно, не поверить, что работали, всё делали, и уж в этом свете видеть всё Дорофеево, мужиков, трактористов, того же Юрия Смирнова, ту же Зинку, которая плакала над бычком, ту же Надежду, которая целовала Машку-бычка, представить и самого Леванцова. А с другой стороны, можно поверить. И тогда уже совершенно в другом свете увидятся и Дорофеево, и его люди…

…Интересные получаются сравнения. До 1965 года в Дорофееве урожаи были такие: картофель — 30 — 40 центнеров с гектара, нынче получили по 100 центнеров; рожь в колхозе давала по 3—4 центнера, а было и по 2 центнера, то есть сколько высевали, столько же и собирали, хуже нельзя, нынче же собрали по 13 центнеров на дорофеевском участке; сена накашивали по 10 центнеров с гектара, в последние годы по 20 и по 30 центнеров. Показатели, конечно, не ахти какие, гордиться особо нечем, потому что совсем недалеко от Дорофеева, в совхозе «Пионер», картофеля получают с гектара по 250 центнеров. Да, гордиться особенно пока вроде бы и нечем, но рост, рост какой. Разве он не производит впечатления? Ещё как производит. Сорок и сто, десять и тридцать — есть разница? Ещё какая!

А рост в показателях главным образом не оттого произошёл, что мужики стали бегать быстрее, а оттого, что и техники прибавилось, и удобрений, без которых на нечернозёмных землях вообще делать нечего…

…Что нужно нашей земле? На первый случай? Сорок тонн органических удобрений на гектар и хотя бы три минеральных, особенно азотистых. А получается? Пока минеральными удобрениями мы обеспечены меньше чем наполовину. Теперь органика, то есть навоз. В дорофеевские поля кладём по сорок тонн, а в другие — ничего, нуль. Потому что ни весной, ни осенью проехать не проедешь. Четыре версты до Демидова, а не проедешь. Рожь нынче дала там по шесть с половиной центнеров, стыдно говорить. Там, правда, люпин родит хорошо, 150—200 центнеров даёт. Можно бы люпин сеять, занять бы им всю демидовскую площадь, так опять же осенью не проедешь, не вывезешь зелёную массу. Дорог нету, а на дороги деньги нужны, материалы, техника, дорожники-строители. Одним словом, знаем, что впереди, что надо делать. Будем делать. А помощь придёт…

…Вижу, что описания мои подходят к концу, а пейзажа в них мало. Есть, конечно, но мало. А хотелось бы, чтобы Дорофеево моё понравилось, потому что, как я уже говорил в самом начале, это моя родина…
…Сколько я помню себя, все слышу о скромном российском пейзаже, даже у классиков читал про эту скромность. Скромный, небогатый, дескать, наш русский пейзаж, но полон очарования. Но за всю жизнь никогда у меня самого не возникало этого ощущения скромности. Напротив, всегда была какая-то растерянность перед этой бездной прекрасного, я всегда чувствовал, что язык мой беден перед этим непостижимым богатством. Я даже татарина этого вижу, завоевателя, Батыя, например, когда он шёл со своей ордой на стольный Владимир, когда остановился за сорок верст от Владимира, увидел речку и с восторгом дикого человека воскликнул:
— Су-догда!
То есть какая, мол, чистая вода, какая прекрасная речка! Одним словом, гибель богов. Какая уж там скромность.

Как-то на большой карте, где перед моими глазами лежал в красном цвете весь СССР, я отметил точкой то место, где должно было бы находиться Дорофеево. И когда потом расшифровал эту точку, то под нею оказалось больше трёх десятков деревенек, не считая центрально-усадебных, как, например, Лаврово или Чамерево. Моей точкой, оставленной обыкновенным карандашом, были накрыты вместе с кусочком реки Судогды Лухтоново, Быково, Соколово, Подол, Исаново, Михалёво, Богданцево, Харино, Маслово, Болуша, Папелёнки, Торжково, Тимирёво, Аннино, Карлово, посёлок Торфболото, Мызино, конечно, наше Дорофеево, Даниловка, Нагорное, Демидово, Смыково, Колодино, Мичурино, Иванишково, Егорово, Полхово, Ново-Полхово, Колесня, Чубарово, Ново-Чубарово. Я подумал, что мог бы жить в каждой из них. А поставишь рядом другую точку, и под ней опять больше трёх десятков деревень, не считая районных центров и центральных усадеб. Сколько же можно поставить таких точек?! Хорошо, что русская земля так велика.

Из книги: Золотые ворота. Сборник/Сост. А. Василевский; Серия: Сердце России. — М.: Современник, 1985.— 431 с., 24 л. фотоил., тир. 50 тыс.
Более полный текст можно посмотреть на странице сайта «Любовь безусловная» — http://lubovbezusl.ru/publ/istorija/sudogda/p/56-1-0-..